Беспокойная душа

БЕСПОКОЙНАЯ ДУША
Мороз ударил с вечера. К утру окна в хате колхозного конюха Мирона Захаровича Баштанника затянуло белыми узорами. Сквозь них с трудом пробивался блеклый рассвет, когда старый конюх, истомившись за ночь без сна, свесил с кровати ноги и стал шаркать по крашеным половицам заскорузлыми подошвами, отыскивая валенки.
На подоконнике тускло отсвечивали глазуревые бока цветочных горшков, словно их опушил иней. В синеватых сумерках комнаты расплывчато чернел зеркальный платяной шкаф, вырисовывался стол, покрытый цветастой клеенкой с не убранным с вечера самоваром и перевернутыми вверх дном на блюдцах стаканами.
Баштанник накинул на плечи пахнущий овчиной полушубок, напялил шапку и, сняв с гвоздя у дверей медный корец, вышел во двор.
До восхода солнца было еще далеко. Чистое зимнее небо лишь слегка вызревало на востоке малиновым румянцем. Под навьюженными вдоль плетней сугробами таяли, светлея, дымчато-сизые тени. Снег под валенками трещал, как каленые семечки.
Разбив в бочке черенком вил ледяной круг, Баштанник зачерпнул корцом вместе с плавающими хрусталинками воды и пошел умываться в хату.
—    И чего тебя, неугомонного, подняло в рань такую? — зевая, проворчала старуха.— Нету на тебя покою ни днем, ни ночью!
—    Ты спи, я тихохонько…— прошептал от порога Баштанник и тут же опрокинул валенком подвернувшуюся под ноги пустую цибарку. Она с грохотом выкатилась на середину хаты.
Старый конюх замер и покосился на жену. Но старуха ничего не сказала, она только сокрушенно покачала головой и, шлепая чувяками, вышла в сени. Спустя минуту она внесла пахнущую морозом солому, от которой повеяло холодом, при
нялась растапливать печь. Солома ярко вспыхнула, на стене и полу заплясали оранжевые отсветы.
Баштанник умылся и старательно расчесал частым гребнем жидкую свою бороденку. Он натянул новую сатиновую рубаху, подпоясался ремнем с оловянным набором и, пригладив ладонями белесые, коротко остриженные ухоженные Sebastian Professional волосы, присел к столу.
Сегодня был первый день нового года, и в этот день как раз исполнялась круглая дата жизни старого конюха в колхозе «Красный таманец». Еще с вечера Баштаннику казалось, что такой день непременно наступит как-то необычно, по-особенному и никак не должен будет походить на все им прожитые. Да и к тому же такая важная для конюха дата приходилась в аккурат на выходной день в колхозе.
Укладываясь вечером спать, Баштанник загадал, у кого он обязан побывать завтра в гостях, чтобы поздравить с праздником и сказать гостеприимному куреню теплое новогоднее слово. Поэтому-то ему и не спалось.
На хуторе Баштанника звали Дед-ворчун. Звали, правда, без злобы и ехидства, по старой привычке. Это прозвище не сердило старого конюха. Когда кто-либо из хуторян говорил ему: «Ох, и до чего ж у тебя душа ворчливая, Баштанник!» — он обычно отшучивался:
—    Ворчун, он в хозяйстве нужный. Вроде спирта подогревает…
—    Так ты ж не спирт, ты хужее перца,— возражали ему.
—    А вы меня на язык не пробуйте! — ухмылялся конюх.
Но сегодня, в такой знаменательный день, Баштанник решил показать своим хуторянам дружбу, любовь и преданность, решил поразить всех тем, что стоит лишь захотеть ему, он может и не ворчать!.. Трудно ли!
Баштаннику в хате не сиделось. Он снова вышел во двор и, перегнувшись через плетень, с тоской оглядел пустынную хуторскую улицу. Лишь ветер заунывно свистел в проводах, покачивая нэ столбах электрические фонари, да две галки с заломленными хвгстами важно расхаживали по дороге.
Утро наступало, как казалось деду Баштаннику, назло медленно. Он слонялся по двору из одного конца в другой, искал, чем бы ему заняться, чтобы скоротать время, но все было убрано, все находилось на своем месте и не нуждалось в его заботе. Будь сегодня не Новый год, ну, пошел бы он тогда на колхозный двор, в свою конюшню, а там работа всегда найдется— мало ли что в таком хозяйстве сделать надо. Но день был выходной, в конюшне дежурил надежный помощник деда Петро Карась, и Баштанник решил в конюшню не заглядывать: «Нехай поскучают один день за мной кони!» Бродя по двору
без дела, дед Баштанник старался не думать о конюшне и лошадях. Он знал: как только даст волю своим размышлениям, тут же придет какая-нибудь выдуманная им самим тревога, и обязательно он очутится у дверей конюшни, куда бы ни шел.
—    Другие в такой день лежали б себе на перине пуховой и вспоминали всю свою жизнь от самого рождения, а меня дьявол носит без толку из угла в угол… А для чего? — ворчал Баштанник, топчась у калитки.— И все через то, что желаю я обойти хуторян, поздравить с праздником, выпить по чарке за дружбу…
Захлопали ставни, послышался скрип калиток. У колодца загремели ведрами заспанные казачки. Где-то гавкнула собака.
«Пусть дивятся все,—думал Баштанник, показываясь за воротами своего двора в новых валенках, в полушубке, в заячьем треухе и в вязаных красных варежках.— Пусть диву даются, что Дед-ворчун не ворчит, не пробирает всех с песочком. И откуда, мол, скажут, вдруг у него душевной теплоты столько и, обратно ж, ласки!» Он улыбнулся этой своей мысли и подбил варежкой куцую бороденку кверху.
На повороте улицы, у колхозной кузни, старый конюх встретил кузнеца Игната Белоуса. Кузнец шагал по заметенной тропке, оставляя за собой на снегу глубокие следы. Под мышкой у него поблескивал никелированный самовар.
—    С Норь’м годом, Игнат! — обрадованный встречей, еще издали прокричал Баштанник.— Куда нелегкая вынесла в рань такую?
—    У нас одна путя — в кузшо,— отозвался кузнец, останавливаясь и ставя самовар на снег.
—    Закури, будь ласка, моего табачку! Гарный табачок, ароматный,— предложил Баштанник.
—    Закурить всегда не грех, можно и закурить.
Кузнец взял протянутый ему кис;ет и принялся крутить цигарку.
—    Гляжу я на тебя, Игнат, и радуюсь. Истинным богом-вулканом ты мне выказываешься,— сказал Баштанник.— От зари и дотемна звон от твоей кузни по всей округе идет. Небось, и в Москве слыхать…
—    Может, и слкхать,— выпуская через нос дым, усмехнулся кузнец.
—    Поди ж ты, сколько плугов, та сеялок, та жнеек и другого разного через твои трудящие руки проходит — тьма-тьмущая… А уж скуешь — на век! Хоть клеймо ставь с твоей фамилией — не скраснеешь.
—    Стараемся… Нам пота своего не жаль,— сказал кузнец.
—    Вот то-то ж и оно…— поддакнул Баштанник и, морща
лоб, ухмыляясь р усы, сообщил: — Я ведь, Игнат, сколько годов колхозом живу, а вроде б все мало дал ему. Сегодня, выходит, как именинник я… Вот в гости иду по случаю выходного.
—    В гости — это хорошее дело,— заметил кузнец.
—    А ты, стало быть, в кузню?
Кузнец покосился на самовар, досадливо сплюнул.
—    Та жинка ж причипилась, як тот репях, со своим самоваром! Почини та почини… У ей, видишь ты, самовар распаялся…
С добродушного лица Баштанника медленно, как росинка с желобка листа, сползла улыбка. Он насупился и кашлянул в кулак.
—    В кузню, стало быть? — хрипло выдавил он, щуря один глаз.— Бабье задание выполнять?
Кузнец удивленно вскинул лохматые брови, потянулся рукой за самоваром.
—    А я просил вчерась заднюю ногу подковать, ты мне шо ответил? — продолжал вкрадчиво Баштанник, наступая на кузнеца.— Шо ты мне сказал?
—    Та погоди ты, Мирон Захарыч… Ну, охолонь, чего ты!.,
—    Мне годить нечего, я свое уже за семьдесят годов отго-дил. Я тебя, бессовестного, вчерась, как невесту, обхаживал. Христом-богом молил: перекуй ногу, Игнат, бо хлопает же подкова, того и гляди отлетит, может конь пораниться… А ты мне что? Ты рукой отмахнулся: ладно, мол, после выходного сделаю… На выходной сослался…
—    Завтра перекую, слово мое…— растерянно пробормотал кузнец.
—    Ты мне завтрамй башку не тумань… Ты об том своей жинке скажи. Ее самовар на завтра клади, а мое дело не смей откладывать, оно всего общества касается… Не ждал я от тебя такого, Игнат, я тебя еще «вулканом» называл, а ты… Бессовестный ты есть за такое дело, вот тебе мое послрднее слово!..
Баштанник круто повернулся и зашагал прочь, зло загребая валенками сыпучий снег. Он в душе досадовал на кузнеца за то, что встретился тот ему на пути и что через него невольно пришлось нарушить данное себе слово. Но мало-помалу Баштанник успокоился, забылся. Ему стало неловко за свою горячность, и он от души пожалел, что столько обидного наговорил кузнецу. Он махнул рукой и, входя во двор председателя колхоза, приосанился и принял довольный, праздничный вид.
К председателю старый конюх попал прямо к завтраку. Еще на пороге, обметая полынным веником валенки, он поздравил домочадцев председателя с Новым годом и пожелал всем
счастья. Председатель усадил гостя на почетное место и налил в стаканы виноградного вина осенней выжимки.
Выпив и закусив свиным холодцом, Баштанник вытер рушником рот и поблагодарил за угощение.
—    Морозец ударил, Лука Степаныч,— сказал он, мучительно подыскивая, что бы такое сказать председателю душевное и приятное.
—    Да,— сказал председатель,— крепко взяло. Ветром с полей снег посдувало, как бы озимые не померзли…
Последние слова председателя спутали мысли Баштанника. Он тут же забыл, зачем пришел, и у него вырвалось само собой:
—    Вот к тому ж я и клоню, Лука Степаныч. Мороз ударил, теперь жди — кажен день может злее быть. А я вам, Лука Степаныч, сколько раз за коней балакал. Я вам напоминал не раз, что в конюшне ветром стекла поразбивало, по стойлам ветер гуляет, а вы шо? Вы велели, чтоб мне стекла вставили? Нету. Кобылы жеребные стоят, а их холодом обдает. Это разве дело. Лука Степаныч?
—    Да хватит тебе о конюшче! —перебил его председатель.—• Сегодня праздник, давай еще выпьем вина, заспиваем песню, а завтра побалакаем о деле. Ну, пей, чего ты?
Но старый конюх уже не мог удержать себя. Он отодвинул наполненный стакан, расплескав вино по скатерти, и продолжал:
—    Праздник праздником, Лука Степаныч, а дело делом. В веселье голову не теряй: пить пей, а дело разумей, так я понимаю. Я вас напрямки пытаю; когда справите стекла? Кто за коней отвечает? Баштанник. С кого будут здоровье конское спрашивать? Обратно с Баштанника. А он, значит, пей и молчи, ему даже слова сказать не дают? Нет, Баштанник не такой человек, он не может стерпеть, чтоб у него в конюшне неисправность выходила! Мне ж, как юбилейному колхознику, со стыда сгинуть, если пальцами будут вслед тыкать: «Гляди, вон пошел тот дед, шо коней поморозил… » Шо вы на такое скажете, Лука Степаныч? Нет, не буду я пигь у вас вина, пока вы мне конюшню в порядок не приведете. И не просите меня, не буду!
Баштанник вылез из-за стола и вышел из хаты с шапкою в руках, в распахнутом полушубке. За воротами он нахлобучил треух по самые брови и, не разбирая дороги, побрел вдоль улицы.
—    Вот тебе и на!.. Сказал людям доброе слэьо! Испортил, все испортил! — расстроенно бормотал он.— Ну, чего наговорил? Еще вчера было тепло, и никакого ветра в конюшне нет, потому как сам же разбитые окна соломой заткнул. И себе и людям праздник испортил. Прямо как сатана нечистая под печенку штрикает тебя…
Баштанник хотел было повернуть домой, но раздумал и направился к своему куму-шорнику на край хутора.
Все сначала обошлось хорошо. Мирон Захарович и кум выпили полчетверти кислого вина, спели «Осыплются з нас лыстяшки, тай понысе вода», но потом разговор сам собою зашел о хомутах. Баштанник сказал, что кум ставит на хомуты жесткую кожу, отчего лошади трут холки, а кум стал возражать, доказывая, что Баштанник — никудышный конюх, если у его лошадей появляются потертости от хомутов.
—    Ты ворчун — и все тут! — кричал кум.— Прежде чем другому указывать, надо самому научиться коней запрягать!
Баштанника горько обидело сказанное кумом. Его не раз премировали за хорошую работу. Как знатный конюх района он ездил даже в Москву, на съезд ударников-колхозников. Кони у него никогда не болели и всегда были справные. А таких шорников, как кум, было много, это все знали, тем более, что кума никто никогда хорошим мастером и на считал. Поэтому дед Баштанник не стал долго спорить, а тут же натянул свой полушубок и направился к дверям.
Кум, видя, что обидел гостя, стал предлагать мировую. Он держал Баштанника за рукав и упрашивал:
—    Ну, чего ты, Захарыч!.. Ну, давай руку… Ну, я вгорячах сказал, а тебе мое слово разве мозгу выест?
Но Баштанник был непоколебим. Выйдя на порог, он обернулся и сказал идущему вслед за ним шорнику:
—    Як тебе, кум, с добрым словом явился, я тебя пришел с праздником поздравить, а ты мне такие слова. Я не серчаю, но только ты мне такой речью душу зачернил. У меня день какой, а ты… С той поры как я в колхоз вступил, ни разу плохого слова о труде своем не слыхал. Эх, кум, кум!..
Баштанник вышел на улицу и свернул в переулок. Идти никуда больше не хотелось, и день, казавшийся с утра таким необычным и светлым в его жизни, теперь вдруг поблек, стал простым и обыденным, серым и скучным. Он шагал по улице к своему дому, опустив голову, и мысленно продолжал спорить с кумом. И, как всегда бывает, нужные слова приходили именно сейчас, когда он не мог уже их высказать.
У своего двора Баштанник остановился. Солнце висело на полудень, мутным пятном светило сквозь морозную дымку. Небо было по-зимнему далекое, бледно-голубое и холодное. Прошла только половина дня, еще многих загадывал с вечера навестить Баштанник, но теперь, казалось, этого вовсе незачем было делать.
Ссутулившись, огорченный Баштанник зашел в хату и, не снимая полушубка, устало опустился на лавку. Старухи дома не было. Тихо стучали на стене ходики. От печи пышало жаром, пахло хлебом. Старый конюх задумчиво смотрел, как натекала на подоконник, со стекол вода, слушал размеренное падение капель на пол. Два раза стукнут ходики — упадет одна капля. А на душе у Баштанника становилось все горше и тоскливее, а отчего такая тоска, он и сам понять не мог…
Под вечер, когда в хате сгустились сумерки и за отмерзшим окном посинела хуторская улица, в ворота раздался сильный стук. Старый конюх вздрогнул, поднялся с лавки и вышел во двор. У ворот стоял запыхавшийся Петро Карась. Он махал Баштаннику рукой и долю не мэг вымолвить ни слова.
—    Мирон Зехарыч,— наконец удалось ему произнести,— буланая жеребится…
—    Ах ты, бисов сын! Чего ж раньше не прибег? — воскликнул Баштанник, но тут же спохватился и уже ласково закончил: — Боже ж ты мой, я зараз, Петрусь, зараз, голубчик ты мой…
Молодая буланая кобыла беспокоилась в стойле, фыркая и топая о деревянный настил раскованными копытами. Запарившийся от быстрой ходьбы старый конюх подошел к ней, ласково погладил по потной, горячей шее. Кобыла тяжко вздохнула. Она была первой выжеребки и сама еще плохо понимала, что происходило с ней.
—    Потерпи, потерпи, глупышка. Не ты одна на свете рожаешь, и ничего тут страшного нету. Знай себе терпи…
Баштанник внимательно осмотрел кобылу, ощупал раздувавшиеся с натугой потные ее бока, провел по хребту от гривы до крупа ладонью. Кобыла под его рукой заметно притихла, потянулась жаркими губами к лицу конюха.
—    Ну, теперь скоро… Будем ждать,— сказал старый конюх, присаживаясь на лавку под висящий на столбе фонарь,— Мучается, бедная. Поди ж ты, сколько мук в этом рождении… А на свете все так — ничего за будь здоров не дается. Старое уходит, а новое родится…
Он вздохнул, согнулся над своими коленями, положив на них узловатые, загрубелые руки.
—    И ты, Баштанник, помрешь. Снесут тебя на кладбище, зароют и скажут: «Ну, вот и кончилось твое ворчание». Ай и верно! Истинный ворчун,— повторил он.— У других людей все складно и ласково выходит, а ежели я что скажу, так беспременно обидное… Раньше ворчал от бедности, от нужды вечной, от злости на жизнь тяжкую… А теперь чего тебе не хватает? Почет в колхозе, уважение, живешь ты не хуже других, всего
вдоволь, всего в достатке.. Вот и на тебя, небось, не раз ворчал, обижал? — неожиданно обратился Баштанник к Петрусю.
—    Так я ж понимаю, не от зла у вас такое,— живо отозвался подросток.
—    Понимаю, понимаю! — передразнил старый конюх.— А ты не понимай. Ты в корень гляди. Может, это во мне от старого такое, может, это какая ехидна душу точит, желчь напускает. Разве ж если без злобы, по-хорошему с людьми — не поймут? Ай только кричать надо? Ты ласково скажи, чтоб не обидно было, убеди… А ты — понимаю…
—    Без дела вы меня ни разу не бранили, не могу зла таить,— сказал Петрусь.
—    Так то ж если за дело… А это куда годится? Кузнеца обидел, председателю, может, праздник испортил, с кумом-шорником разругался…
С минуту в конюшне царило молчание. Слышно было, как хрустели овсом лошади, да где-то на другом конце хутора кто-то тянул тягучую песню.
—    А, должно быть, ловко вы их!.. — вдруг воскликнул Петрусь, поднимая на старого конюха загоревшиеся глаза.
Баштанник недовольно, искоса взглянул на краснощекое лицо Петруся и отвернулся, ничего не сказав.
—    Так это вы их? — повторил восхищенный Петрусь.— А я тут дежурю и не пойму никак: отчего в праздник спешка такая? То кузнец прибежал — уводил коня перековывать, то плотник явился — рамы застеклил, а вот недавно шорник приходил — хомуты пересмотрел и три с собой забрал, говорит, кожу менять будет…
Баштанник повел плечом, рассеянно потеребил пятерней бороду и, достав платок, гулко высморкался.
—    Я тут ни при чем,— проворчал он.— У них свои головы…
Жеребенок родился черный, как грач, с белой звездочкой на длинной породистой морде. Он тут же пытался подняться на хрупкие ноги, но маленькие молочно-белые копытца скользили по соломе в разные стороны, и он тяжело падал на бок. Баштанник с Петрусем отнесли его в дежурное при конюшне помещение, насухо вытерли мокрую курчавую шерсть мешками.
—    Ах ты, малышка!.. Ах ты, каналья белолобая!.. Ишь, ишь, подымается! Не успел родиться, а уж на ноги встает, жить торопится!..—восклицал старый конюх, и радостно-теплая улыбка разглаживала морщины его угрюмого лица.